Щепание лучин

Глава 5. Щепание лучин

 

Мифологичность видения нужна и для понимания следующего приема – Щепания лучин или Щепания по лучинам.

Впрочем, его тоже можно понять просто, без излишних ухищрений. Примерно, так: при очищении своего сознания нельзя работать больше, чем с одним явлением за раз. Поскольку в любых помехах и сбоях нашего сознания имеется сила, они способны управлять нашим поведением. Собственно говоря, по сбоям в поведении мы их и замечаем. Если заставить заработать – растравить, как говорилось – сразу две или более помехи, они станут вам не под силу.

Это понимание верно, оно лежит в основе всего очищения сознания. При этом оно очень подходит для современного простонаучного мировоззрения, которым мы все болеем. Но в нем есть недостаток – ограниченность. С ним нельзя пойти дальше бытовых нужд, к чему нас, собственно говоря, и стремится приучить наука.

Поскольку в нем недостает связей с тем Образом мира, в котором творились когда-то Мифологии и мазыкская Хитрая наука, оно упрощает наше отношение к миру, а тем и опрощает его. И мы не поймем, как решать действительно сложные задачи, как работать в сложных случаях, которые наука еще не осознала, как черты действительного мира, а древние рассмотрели и описали.

Ради того, чтобы просто убирать помехи быту, не стоит мучить себя какими-то дополнительными мифологическими изысками. Но если вы хотите однажды пойти глубже в познание себя, если вы ощущаете, что вас ведет за границу неведомого, стоит понять мазыков так, как они сами этого хотели бы. Собственно говоря, их подход нужен лишь для освоения языка понятий, в котором описывалась жизнь души. Если для вас душа – миф, то и вся мифология вам не нужна, ее просто не к чему прилагать…

Хитрая наука создавалась для тех, у кого есть душа. Правда, я вовсе не уверен, что освоил его полностью и верно, но надеюсь, что однажды душа сама подскаже, где искать уточнения.

 

Очевидно, рассказ о душе и себе очень труден. Чтобы подвести человека к пониманию того, что будет за границами телесного существования, нужно найти образы, которые дадут подсказки. Но все они – лишь намеки, потому что, пока ты не побывал вне тела, тебе нечем понимать их. У тебя нет узнаваний.

Именно поэтому народ использовал для разговора о существовании и существе души одновременно множество разных способов намекать – разных культурных кодов, как говорят сейчас этнографы. Поэтому одно и то же может описываться народом многократно, но разными словами и образами. Однако понятия, скрытые за этими, условно говоря, языками будут все те же.

Вот и очищению обучали то на языке охоты – как троплению зверя; то на языке рыбалки, – как расстановке Езов. Но рассказывали и иначе. К примеру, мой дед разложил всю жизнь человека в этом мире внутри Дюжины – счета до двенадцати. Он считал, что в русских названиях чисел изначально был скрыт не счет, а имена богов и описания мира и человека. Я рассказывал уже об этой его, так сказать, “русской мандале” в другой книге, и не буду повторяться. Напомню только то, что к человеку относилась самая сердцевина Дюжины, числа пять-шесть-семь.

Для деда они означали пяту, шесток-шест-шествие и семя. Этим как бы описывается вся земная жизнь человека.

Пята – это основание и место, через которое мы входим в мир, и куда отступаем, когда чувствуем опасность. От страха душа убегает в пятки, говорит народ. А куда мы убегаем в детстве, когда бывает страшно, и кого мы непроизвольно зовем даже взрослыми, когда пугаемся? Маму и папу. Родителей. Пята – это двери сюда и обратно, в тот мир, откуда мы пришли и где наш настоящий дом.

Шесток – это место, где в печи горит огонь. Но одновременно это ствол дерева – шест, – который там и горит, и так становится переходом – шествием. Очень похоже на шаманское путешествие по мировому древу в Верхний мир. Дед считал, что это огненный переход, который мы совершаем, воплощаясь как души в вещественные миры, можно сказать, прорастая в них древом из тех семян, которыми являются огненные искры, что становятся нашими душами.

Завершается же наше земное существование превращением в семя, которым мы должны уйти, точнее, прорасти в другие миры. Прорастая, семя гибнет, но так и рождается, вселяясь в новые тела.

 

Конечно, все эти простые игры со словами в духе “народных этимологий” вряд ли имеют хоть какое-то отношение к действительному происхождению слов, обозначавших числа. Но в них есть нечто, что не позволяет отмахиваться небрежно. А именно сам факт того, что в России был мыслитель, который использовал счет до двенадцати, чтобы говорить о богах и устроении мира.

До него подобные упражнения проделывали другие философы, первым из которых, кажется, был Пифагор. Но и раньше народ создавал имена чисел для обозначения первобогов, а не для счета. И это исторический факт. Числа изначально не были собственностью математики. Они принадлежали до нее философии. А до философии – магии и религии. Математика лишь присвоила себе ту их грань, которой не было хозяина – способность обеспечивать безликий счет.

Сколь бы воображаемой ни была Дюжина Владимира Харламповича Комарова, но она яркий пример возможности говорить о непроизносимом еще одним способом. Это еще одна великая метафора, говоря не по-русски. Но ценность ее увеличивается тем, что в ней скрыты еще два способа описания мира, использовавшиеся народом во времена мифологического мышления.

Во-первых, Дюжина – это описание мира, как пространства со множеством вложений, как это делается в русских сказках о Коше Бессмертном, Курочке-рябе и Старике и Старухе. Мир-Яйцо, вложенное в Утку, Утка в Зайца, Заяц в Сундук, Сундук спрятан на Дубу, к которому привязан цепями…

Человеческая жизнь от пяты до семени, – как считал дед, – это яйцо, которое вложено в хранящий его Мир, а мир оберегают Боги, всё же вместе – это Вселенная. Но при этом восемь или Осьмёра – это Ось мира, то есть Мировое древо, то, вокруг которого и разворачивается пространство, именуемое нашим миром.

Мировых деревьев, то есть осей мира, в действительности два, как свидетельствует мировая мифология. И в Дюжине их тоже оказывается два: Осьмёра и Шест. Иными словами, Мир как Природа творится вокруг Оси мира, а Мир как Общество, вокруг человека. Поэтому человек постоянно уподобляется народным сознанием дереву и описывается в древесных образах.

Даже не буду поминать всяческие уподобления деревьям, вроде дубин, чурбанов, бревен, стоеросов, дубов, а также одиноких березок и плакучих ив. Сразу перейду к тому, как использовали эти образы мазыки.

Правду сказать, у живых мазыков такого цельного рассказа об этом, как у моего деда, мне слышать не приходилось. И то, что написал мой дед, никто из стариков не повторял. Но они постоянно использовали понятие “человек-дерево” при обучении кресению. Вот отсюда и рождается понятие “щепание по лучине”.

 

Мазыки любили играть словами. Не знаю, слышал ли кто-нибудь из стариков, с которыми я был знаком, такое понятие, как Мировое древо. Но они совершенно определенно говорили, что при самопознании ты должен сжечь в себе все, что может выгореть. И вообще, Дока и Дядька не стеснялись называть меня чурбаном, а когда я попытался обидеться, Дока объяснил мне: чурбан – это обпилок дерева. Его надо расколоть на поленья и сжечь. Но что бывает с суковатым поленом?

Я все детство жил в избах, где надо было топить печи. И я прекрасно знал, что бывает в таких случаях: суковатый чурбан на ровные поленья не расколешь. Все равно останется чурка, которая едва входит в печь. И сколько ее не жги потом, будет головня. Так я и сказал: будет головня.

– А на что похожа головня? – спросил Дока.

Я смог только пожать плечами: действительно вопрос.

– На идола, – она же головня! И трость похожа на идола, у нее тоже голова есть – набалдашник! Это капь – то, что в тебе не горит и не умирает. Капь – это то, что внутри тебя, твое настоящее, а снаружи – болван болваном…

Я, конечно, обиделся на эти слова, хотя и постарался скрыть свои чувства. Но Степаныч засмеялся и добавил:

– Болван, болван! Или чурбан. Это как раз то, что надо щепать, пока не уберешь все лишнее.

Выяснилось, что Болваном называется упражнение, которое надо делать, чтобы научиться быть Зерцалом. Оно описано мною подробно в Учебном курсе Училища русской народной культуры, но вкратце, это такое взаимодействие двоих, когда один пытается научиться исповедоваться, а второй изображает деревянного истукана, который молчит и не выдает никакие чувства.

Сколь бы деревянным ни был человек, рассказывая ему что-то сокровенное, ты все равно понимаешь, что он это слышит и оценивает. А значит, такая исповедь будит в тебе все помехи покаянию. Но поскольку он молчит и не показывает вида, ты остаешься как бы наедине с собой и не можешь начать врать. Это сильно обращает тебя на себя. Заодно и обучает тому, как исповедоваться самому, а не ждать наводящих вопросов.

Человеку очень важно научиться понимать суть жизни дерева. Или вспоминать? Как и суть жизни животного. Словно это тоже припоминание себя, а с тем и самопознание. Могу лишь с трудом передавать сейчас то, как шло рассуждение. Я не записал его сразу. Но суть его в том, что капь – это твой оберег. Это то, что ждет тебя у провалища, в который ты погружаешься, и хранит, пока ты путешествуешь по нижним мирам. А каждое наше воплощение, есть погружение в плотные, нижние миры. И где-то там, откуда мы пришли, ждет и оберегает нас наш хранитель, он же – бессметная часть тебя, именуемая мазыками капью.

Вот это погружение и пытается повторить крёсный, когда ведет тебя в западок.

Но нужно научиться быть хранителем самому себе, нужно убрать все, что цепляет огонь этого мира, и стать равным самому себе, но тому, который ожидает тебя Дома. Поэтому надо выжечь все лишнее. А лишнее всё, что ты можешь отделить от себя, как  Не-Я.

 

Мазыки обыгрывали созвучность понятий Лучина и Личина. Когда хочешь сделать растопку, чтобы печь хорошо разгорелась, берешь сосновое или еловое полено, и щепаешь от него лучины. Обычно, щепаешь много, про запас. Если полено ровное, щепается хорошо, но стоит в нем оказаться сучку, как лучины начинают обламываться возле него. Обычно такое полено с сучками сразу бросаешь в печь. Из них и получаются головни, которые не догорают.

Сучок – это образ все того же западка, то есть пространства сознания, в котором живет дух. Вообще-то, чужой. Если не считать, что в каждом из нас есть загадка, есть место, которое знает, зачем ты здесь, на Земле. И там тоже живет дух, но твой. Когда убраны все личины, то есть части твоей личности, и остается только сущность, она тоже есть гвор сознания, очень похожий по своему устройству на западок. Это и есть твоя капь. Но что делать с ней, – разговор не этой книги.

Пока речь лишь о том, что при самопознании ты обнаруживаешь и отделяешь от себя все лишнее, а именно то, что составляет твою личность в противовес сущности. И убираешь это очищением или перестройкой себя, совершенствованием. Лучины легко отделяются от полена и хорошо горят. Кстати, этимологи прямо связывают понятие “полено” с горением, Фасмер выводит его от древнерусского “пылать”. Но там, где в тебе появились помехи, работа осложняется.

И если обычно помеху называли гамухой, которую тот же Дока считал Мухой, влетевшей в голову, то Лучины-Личины, если они приводят к сучку, он называл Личинками, то есть тем, что портит, точит дерево или человека. Иногда эта простоватая языковая увязанность всех понятий вызывала у меня смех, а иногда – восхищение… Впрочем, мазыки считали себя потомками скоморохов…

 

Как бы там ни было, но это еще одна метафора, то есть иносказание, позволяющие говорить о самопознании, точнее, о познании той части себя, которая вырастает из иного мира, и прорастает своей кроной за твердь мира нашего. Именно туда и падет семя, которое в этой кроне вызреет.

Честно говоря, не знаю, стоило ли это все рассказывать… Возможно, проку в этом нет никакого, но и умолчать об этом у меня не хватило сил. Возможно, это всего лишь скоморошья шутка, призванная разбудить охоту к работе над собой тогда, когда ты уже, как кажется, всего достиг. Это как бы призыв сделать еще одно усилие за той чертой, когда уже все усилия сделаны и оказались бесполезны…

По материалам книги А.Шевцова.

 

 

 

Leave a Reply